?

Log in

No account? Create an account
entries friends calendar profile Previous Previous
if I promise not to kill you, can I have a hug?
Где те сладкие времена, когда мы в контакте слушали плэйлисты друг друга? Когда включали первую композицию чужого листа, сознательно не читая названий следующих, и ждали, с замиранием душевных струн, что будет, когда удивлялись, как близка оказалась нам чужая и до тех пор неизвестная музыка, как радовались, что есть группы, о которых ещё не знал, а они вот, у человека, в которого влюблён, теперь и для тебя, может быть, навсегда. Где то щемящее замирание, то растворение в музыке, та услада и чувство покачивания на волнах, где непроизвольные тёплые, лучистые улыбки?

То в романтическом, нежно и вечно любимом прошлом, а здесь и сейчас два львёнка бьются за игрушки: один тянет у другого, оба вцепляются с двух сторон зубами и громко визжат, потом один всё же выдирает, хватает в рот и даёт дёру, а второй с воем и отчаянием, для драматичности пару раз роняя голову в ковёр, устремляется вдогонку.

А музыка? Музыка... Музыка – сладкое тесто, которое продавили через ситечко времени. Музыка – мягкие прямые волосы, которые расчесала деревянная расческа времени – «Из Сибири с любовью». Музыка осталась прежней, но что-то изменилось. После этого временного ситечка, после этой расчёски она стала мудрее, она стала сильнее, её веселье крепче, её грусть глубже, её красота ослепительней.

И когда в доме вновь звучит музыка, когда сварены и измельчены овощи, когда старые вещи выставлены на ебэй, когда развешено бельё, когда прибран балкон и отправлена декларация, – когда опять звучит музыка... один львёнок, сидя на попе, собрав ротик в свою монализовскую ухмылочку и направив вселенной взгляд исподлобья, начинает, вытянув вперёд ручку, всем своим детским тельцем раскачиваться вперёд и назад этой музыке в такт, а второй львёнок, стоя и оперевшись ручками о диван, начинает сгибать и выпрямлять ей в такт свои пухлые ножки и, зажмурившись от удовольствия, своей присядочкой выражать те самые замирание, усладу и покачивание на волнах...

Gabin - Sweet Sadness
https://www.youtube.com/watch?v=Fa2PgpxtWOo
5 comments or Leave a comment
1. Звонит клиент.

К: Здравствуйте, меня зовут Сергей. А мне вот другу надо бумажки перевести. Сколько будет стоить? Но это не мои.
Я: Здравствуйте, а какие у Вашего друга бумажки?
К: Да не сложные, нормальные. Но это не мои, это его. А сколько такие стоят?
Я: Мне нужно посмотреть, что за бумажки. Пришлите фотографии или скан.
К: Да они обычные, но это его, не мои...
...
(заставила прислать. сохранила номер как «Заказ Сергей для друга». прислал «бумажки». оказалось – из окружного полицейского ведомства, опросник для подозреваемых, в котором подозреваемому предоставляется возможность высказаться или отказаться от дачи показаний о совершенном правонарушении. т.к. документ юридический, то термин на термине, разумеется.)

На следующие день:
К2: Алё, здравствуйте, я от Серёги. Так что, когда можно подъехать, заполнить бумажки?
Я: Не надо подъезжать, всё по телефону и по мэйлу сделаем, но Вы мне задачу очертите. В анкете надо лишь заполнить личные данные, с этим Вы без переводчика справитесь. А что Вы от меня хотите? Чтобы я записала Ваши показания по поводу совершенной кражи?
К2: А вы можете и это написать!? (*с таким радостным удивлением, как будто я его сейчас от отсидки отмажу*)
Я: Могу, если скажете, что писать. Но Вы сначала решите, писать или нет. Или сразу идите к адвокату.
К2: Хм. А Вы можете и как адвокат написать?
Я: Н е т .


2. Звонит клиент.
К: А вы можете с нами в джобсентер сходить и в социал?
Я: Могу, моя ставка ХХ евро в час. Согласны?
К: (*начинает громко, но по-доброму смеяться ото всего сердца*)
Я: *тоже весело и радостно смеюсь*
К: А, ну тогда спасибо, тогда не надо.
Я: Ну тогда всего доброго, удачи!


3. Клиент присылает на перевод свидетельство о рождении. На фотках видно, что там какой-то белый листик прикреплен. Прошу прислать фотографию этого листика в развёрнутом виде. Клиент звонит:
К: А там просто бумажка.
Я: Что за бумажка?
К: Да какой-то маленький апостиль. Но мы можем его просто отодрать, если надо!


4. Звонит клиентка.
К: Алё, Миланочка? Миланочка, да? Вы переводчик, да? Отлично. Сколько стоит и когда будет готово?
...
4 comments or Leave a comment
Свеча Горела...
Майк Гелприн, Нью-Йорк (Seagull Magazine от 16/09/2011)


Звонок раздался, когда Андрей Петрович потерял уже всякую надежду.
— Здравствуйте, я по объявлению. Вы даёте уроки литературы?
Андрей Петрович вгляделся в экран видеофона. Мужчина под тридцать. Строго одет — костюм, галстук. Улыбается, но глаза серьёзные. У Андрея Петровича ёкнуло под сердцем, объявление он вывешивал в сеть лишь по привычке. За десять лет было шесть звонков. Трое ошиблись номером, ещё двое оказались работающими по старинке страховыми агентами, а один попутал литературу с лигатурой.

— Д-даю уроки, — запинаясь от волнения, сказал Андрей Петрович. — Н-на дому. Вас интересует литература?
— Интересует, — кивнул собеседник. — Меня зовут Максим. Позвольте узнать, каковы условия.
«Задаром!» — едва не вырвалось у Андрея Петровича.
— Оплата почасовая, — заставил себя выговорить он. — По договорённости. Когда бы вы хотели начать?
— Я, собственно… — собеседник замялся.
— Первое занятие бесплатно, — поспешно добавил Андрей Петрович. — Если вам не понравится, то…
— Давайте завтра, — решительно сказал Максим. — В десять утра вас устроит? К девяти я отвожу детей в школу, а потом свободен до двух.
— Устроит, — обрадовался Андрей Петрович. — Записывайте адрес.
— Говорите, я запомню.

В эту ночь Андрей Петрович не спал, ходил по крошечной комнате, почти келье, не зная, куда девать трясущиеся от переживаний руки. Вот уже двенадцать лет он жил на нищенское пособие. С того самого дня, как его уволили.
— Вы слишком узкий специалист, — сказал тогда, пряча глаза, директор лицея для детей с гуманитарными наклонностями. — Мы ценим вас как опытного преподавателя, но вот ваш предмет, увы. Скажите, вы не хотите переучиться? Стоимость обучения лицей мог бы частично оплатить. Виртуальная этика, основы виртуального права, история робототехники — вы вполне бы могли преподавать это. Даже кинематограф всё ещё достаточно популярен. Ему, конечно, недолго осталось, но на ваш век… Как вы полагаете?

Андрей Петрович отказался, о чём немало потом сожалел. Новую работу найти не удалось, литература осталась в считанных учебных заведениях, последние библиотеки закрывались, филологи один за другим переквалифицировались кто во что горазд. Пару лет он обивал пороги гимназий, лицеев и спецшкол. Потом прекратил. Промаялся полгода на курсах переквалификации. Когда ушла жена, бросил и их.

Сбережения быстро закончились, и Андрею Петровичу пришлось затянуть ремень. Потом продать аэромобиль, старый, но надёжный. Антикварный сервиз, оставшийся от мамы, за ним вещи. А затем… Андрея Петровича мутило каждый раз, когда он вспоминал об этом — затем настала очередь книг. Древних, толстых, бумажных, тоже от мамы. За раритеты коллекционеры давали хорошие деньги, так что граф Толстой кормил целый месяц. Достоевский — две недели. Бунин — полторы.

В результате у Андрея Петровича осталось полсотни книг — самых любимых, перечитанных по десятку раз, тех, с которыми расстаться не мог. Ремарк, Хемингуэй, Маркес, Булгаков, Бродский, Пастернак… Книги стояли на этажерке, занимая четыре полки, Андрей Петрович ежедневно стирал с корешков пыль.

«Если этот парень, Максим, — беспорядочно думал Андрей Петрович, нервно расхаживая от стены к стене, — если он… Тогда, возможно, удастся откупить назад Бальмонта. Или Мураками. Или Амаду».
Пустяки, понял Андрей Петрович внезапно. Неважно, удастся ли откупить. Он может передать, вот оно, вот что единственно важное. Передать! Передать другим то, что знает, то, что у него есть.

Максим позвонил в дверь ровно в десять, минута в минуту.
— Проходите, — засуетился Андрей Петрович. — Присаживайтесь. Вот, собственно… С чего бы вы хотели начать?
Максим помялся, осторожно уселся на край стула.
— С чего вы посчитаете нужным. Понимаете, я профан. Полный. Меня ничему не учили.
— Да-да, естественно, — закивал Андрей Петрович. — Как и всех прочих. В общеобразовательных школах литературу не преподают почти сотню лет. А сейчас уже не преподают и в специальных.
— Нигде? — спросил Максим тихо.
— Боюсь, что уже нигде. Понимаете, в конце двадцатого века начался кризис. Читать стало некогда. Сначала детям, затем дети повзрослели, и читать стало некогда их детям. Ещё более некогда, чем родителям. Появились другие удовольствия — в основном, виртуальные. Игры. Всякие тесты, квесты… — Андрей Петрович махнул рукой. — Ну, и конечно, техника. Технические дисциплины стали вытеснять гуманитарные. Кибернетика, квантовые механика и электродинамика, физика высоких энергий. А литература, история, география отошли на задний план. Особенно литература. Вы следите, Максим?
— Да, продолжайте, пожалуйста.

— В двадцать первом веке перестали печатать книги, бумагу сменила электроника. Но и в электронном варианте спрос на литературу падал — стремительно, в несколько раз в каждом новом поколении по сравнению с предыдущим. Как следствие, уменьшилось количество литераторов, потом их не стало совсем — люди перестали писать. Филологи продержались на сотню лет дольше — за счёт написанного за двадцать предыдущих веков.
Андрей Петрович замолчал, утёр рукой вспотевший вдруг лоб.

— Мне нелегко об этом говорить, — сказал он наконец. — Я осознаю, что процесс закономерный. Литература умерла потому, что не ужилась с прогрессом. Но вот дети, вы понимаете… Дети! Литература была тем, что формировало умы. Особенно поэзия. Тем, что определяло внутренний мир человека, его духовность. Дети растут бездуховными, вот что страшно, вот что ужасно, Максим!
— Я сам пришёл к такому выводу, Андрей Петрович. И именно поэтому обратился к вам.
— У вас есть дети?
— Да, — Максим замялся. — Двое. Павлик и Анечка, погодки. Андрей Петрович, мне нужны лишь азы. Я найду литературу в сети, буду читать. Мне лишь надо знать что. И на что делать упор. Вы научите меня?
— Да, — сказал Андрей Петрович твёрдо. — Научу.

Он поднялся, скрестил на груди руки, сосредоточился.
— Пастернак, — сказал он торжественно. — Мело, мело по всей земле, во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела…

— Вы придёте завтра, Максим? — стараясь унять дрожь в голосе, спросил Андрей Петрович.
— Непременно. Только вот… Знаете, я работаю управляющим у состоятельной семейной пары. Веду хозяйство, дела, подбиваю счета. У меня невысокая зарплата. Но я, — Максим обвёл глазами помещение, — могу приносить продукты. Кое-какие вещи, возможно, бытовую технику. В счёт оплаты. Вас устроит?
Андрей Петрович невольно покраснел. Его бы устроило и задаром.
— Конечно, Максим, — сказал он. — Спасибо. Жду вас завтра.

— Литература – это не только о чём написано, — говорил Андрей Петрович, расхаживая по комнате. — Это ещё и как написано. Язык, Максим, тот самый инструмент, которым пользовались великие писатели и поэты. Вот послушайте.

Максим сосредоточенно слушал. Казалось, он старается запомнить, заучить речь преподавателя наизусть.
— Пушкин, — говорил Андрей Петрович и начинал декламировать.
«Таврида», «Анчар», «Евгений Онегин».
Лермонтов «Мцыри».
Баратынский, Есенин, Маяковский, Блок, Бальмонт, Ахматова, Гумилёв, Мандельштам, Высоцкий…
Максим слушал.
— Не устали? — спрашивал Андрей Петрович.
— Нет-нет, что вы. Продолжайте, пожалуйста.

День сменялся новым. Андрей Петрович воспрянул, пробудился к жизни, в которой неожиданно появился смысл. Поэзию сменила проза, на неё времени уходило гораздо больше, но Максим оказался благодарным учеником. Схватывал он на лету. Андрей Петрович не переставал удивляться, как Максим, поначалу глухой к слову, не воспринимающий, не чувствующий вложенную в язык гармонию, с каждым днём постигал её и познавал лучше, глубже, чем в предыдущий.

Бальзак, Гюго, Мопассан, Достоевский, Тургенев, Бунин, Куприн.
Булгаков, Хемингуэй, Бабель, Ремарк, Маркес, Набоков.
Восемнадцатый век, девятнадцатый, двадцатый.
Классика, беллетристика, фантастика, детектив.
Стивенсон, Твен, Конан Дойль, Шекли, Стругацкие, Вайнеры, Жапризо.

Однажды, в среду, Максим не пришёл. Андрей Петрович всё утро промаялся в ожидании, уговаривая себя, что тот мог заболеть. Не мог, шептал внутренний голос, настырный и вздорный. Скрупулёзный педантичный Максим не мог. Он ни разу за полтора года ни на минуту не опоздал. А тут даже не позвонил. К вечеру Андрей Петрович уже не находил себе места, а ночью так и не сомкнул глаз. К десяти утра он окончательно извёлся, и когда стало ясно, что Максим не придёт опять, побрёл к видеофону.
— Номер отключён от обслуживания, — поведал механический голос.

Следующие несколько дней прошли как один скверный сон. Даже любимые книги не спасали от острой тоски и вновь появившегося чувства собственной никчемности, о котором Андрей Петрович полтора года не вспоминал. Обзвонить больницы, морги, навязчиво гудело в виске. И что спросить? Или о ком? Не поступал ли некий Максим, лет под тридцать, извините, фамилию не знаю?

Андрей Петрович выбрался из дома наружу, когда находиться в четырёх стенах стало больше невмоготу.
— А, Петрович! — приветствовал старик Нефёдов, сосед снизу. — Давно не виделись. А чего не выходишь, стыдишься, что ли? Так ты же вроде ни при чём.
— В каком смысле стыжусь? — оторопел Андрей Петрович.
— Ну, что этого, твоего, — Нефёдов провёл ребром ладони по горлу. — Который к тебе ходил. Я всё думал, чего Петрович на старости лет с этой публикой связался.
— Вы о чём? — у Андрея Петровича похолодело внутри. — С какой публикой?
— Известно с какой. Я этих голубчиков сразу вижу. Тридцать лет, считай, с ними отработал.
— С кем с ними-то? — взмолился Андрей Петрович. — О чём вы вообще говорите?
— Ты что ж, в самом деле не знаешь? — всполошился Нефёдов. — Новости посмотри, об этом повсюду трубят.

Андрей Петрович не помнил, как добрался до лифта. Поднялся на четырнадцатый, трясущимися руками нашарил в кармане ключ. С пятой попытки отворил, просеменил к компьютеру, подключился к сети, пролистал ленту новостей. Сердце внезапно зашлось от боли. С фотографии смотрел Максим, строчки курсива под снимком расплывались перед глазами.

«Уличён хозяевами, — с трудом сфокусировав зрение, считывал с экрана Андрей Петрович, — в хищении продуктов питания, предметов одежды и бытовой техники. Домашний робот-гувернёр, серия ДРГ-439К. Дефект управляющей программы. Заявил, что самостоятельно пришёл к выводу о детской бездуховности, с которой решил бороться. Самовольно обучал детей предметам вне школьной программы. От хозяев свою деятельность скрывал. Изъят из обращения… По факту утилизирован…. Общественность обеспокоена проявлением… Выпускающая фирма готова понести… Специально созданный комитет постановил…».

Андрей Петрович поднялся. На негнущихся ногах прошагал на кухню. Открыл буфет, на нижней полке стояла принесённая Максимом в счёт оплаты за обучение початая бутылка коньяка. Андрей Петрович сорвал пробку, заозирался в поисках стакана. Не нашёл и рванул из горла. Закашлялся, выронив бутылку, отшатнулся к стене. Колени подломились, Андрей Петрович тяжело опустился на пол.

Коту под хвост, пришла итоговая мысль. Всё коту под хвост. Всё это время он обучал робота.

Бездушную, дефективную железяку. Вложил в неё всё, что есть. Всё, ради чего только стоит жить. Всё, ради чего он жил.

Андрей Петрович, превозмогая ухватившую за сердце боль, поднялся. Протащился к окну, наглухо завернул фрамугу. Теперь газовая плита. Открыть конфорки и полчаса подождать. И всё.

Звонок в дверь застал его на полпути к плите. Андрей Петрович, стиснув зубы, двинулся открывать. На пороге стояли двое детей. Мальчик лет десяти. И девочка на год-другой младше.
— Вы даёте уроки литературы? — глядя из-под падающей на глаза чёлки, спросила девочка.
— Что? — Андрей Петрович опешил. — Вы кто?
— Я Павлик, — сделал шаг вперёд мальчик. — Это Анечка, моя сестра. Мы от Макса.
— От… От кого?!
— От Макса, — упрямо повторил мальчик. — Он велел передать. Перед тем, как он… как его…

— Мело, мело по всей земле во все пределы! — звонко выкрикнула вдруг девочка.
Андрей Петрович схватился за сердце, судорожно глотая, запихал, затолкал его обратно в грудную клетку.
— Ты шутишь? — тихо, едва слышно выговорил он.

— Свеча горела на столе, свеча горела, — твёрдо произнёс мальчик. — Это он велел передать, Макс. Вы будете нас учить?
Андрей Петрович, цепляясь за дверной косяк, шагнул назад.
— Боже мой, — сказал он. — Входите. Входите, дети.
5 comments or Leave a comment
На улице люди. Их много. Они жонглируют и танцуют дискофокс. У их есть собаки, дети и велосипеды.
Первым делом в парке встречаются девочки-футболистки лет одиннадцати-двенадцати, одна с длинным черным хвостом, размахивающимся из стороны в сторону при беге на месте, на ней черные шортики и черные гетры до колен, она плещет энергией и готова прыгать, бегать и отжиматься от земли по первому знаку тренера. Другие девочки в длинных тренировочных штанишках не производят никакого впечатления, как, впрочем, и сам женский футбол.
На парковой аллее вокруг гуляющих вьются мальчики на малюсеньких велосипедах – близнецы или погодки лет четырех-пяти и один постарше, лет шести. Они в шлемиках и очень деловые, то с громким звуком пугающе тормозят прямо за спиной, то вырываются вперед и, увлекшись своим соперничеством, перерезают дорогу и оказываются чуть ли не под ногами. Отстав друг от друга что-то друг другу требовательно кричат, слышится «на старт-внимание-марш!», «сюда, сюда!» и «если не будешь меня слушаться, то ты мне не друг!». Глазёнки у них большие, карие, а сзади под шлемом задираются вверх светлые завитки волос.
В излучине парковой дорожки на скамье компания с музыкальной колонкой. У двух мужчин в руках пиво, а у темноволосой женщины – дочка лет восьми, как раз получающая в руки мороженое и увлеченно что-то рассказывающая. Из колонки несется популярный хит восьмидесятых – энергический женский вокал и бенц-бенц-бенц. Любители пива спрашивают проходящих мимо высокого седовласого с лысыной господина и его спутницу, танцуют ли те дискофокс. Один из мужчин встаёт и приглашает пожилую женщину на па, берет ее за талию, другой рукой ее руку и... айнс-цвай-топ, айнс-цвай-топ, локти подпрыгивают в такт, ноги весело ходят под нехитрый счет, у них получается. Через пару тактов довольные состоявшимся общением пожилые люди продолжают свою неспешную прогулку, а довольный мужчинка вновь берет в руки пиво и садится обратно к своим товарищам.
Напротив их скамьи, на огромной, обрамленной деревьями лужайке, который даже можно назвать лугом, жонглёр в закатанных до колен брюках, майке и повязке на седых курчавых волосах. Несмотря на седину, тело его мускулисто и выглядит молодо. Он жонглирует деревянными дугами в форме английской «S». Эти дуги, бугенги, большие, от середины до распрямленного кончика сантиметров по пятьдесят. Жонглер приводит их в движение, вращая в середине пальцами. Движения получаются плавные, долгие и завораживающие. Дуги скользят по воздуху параллельно или разнонаправленно, образуют в то же миг исчезающие окружности, пересечения и плоскости, а сам жонглёр будто пребывает в трансе.
У сидящих на следующей скамейке мужчины и женщины потрёпанного возраста – в другой жизни они были бы красавцами-спортсменами – четыре небольшие собачки, две белые, кудрявые, и две черные, с недлинной мягкой шерстью. Желтоватые волосы женщины собраны в хвост, и она что-то обидчиво и тихо мужчине выговаривает, а собачки пасутся перед ними, хаотично перетоптываясь с места на место, как стая голубей.
Девушка с собакой и сумкой создают завершенную в себе картину – у нее светлые до лопаток волосы, такого же цвета, как и у ее длинношерстной светло-бежевой собаки, а на сумке висит модный помпон из таких же длинных волос, только светло-сиреневый.
На одной из аллей два раза запахло жасмином, хотя уже сентябрь и жасмин давно отцвел. Может быть, это была женщина с дредами, шедшая впереди со своей тёмно-каштановой изящной собакой. Я ее знаю, она работает в библиотеке, и имеет всегда один и тот же спокойный до апатии вид, и дреды ее всегда одного и того же цвета и длины – тёмно-малиновые, собранные платком в кучу, до середины спины. Эта женщина всегда гуляет со своей собакой одной и той же размеренной походкой, и всегда носит брюки, но сегодня какой-то особенный день, и на ней не брюки, а разноцветное платье и светлые в цветах лосины.
В торце парка перед домиком для переодевания футболистов столпились подростки. Среди них выделяется красивый мальчик лет пятнадцати-шестнадцати. Он строен и хорошего сложения, хоть члены его еще угловаты и находятся в фазе роста. Прическа у него как у мальчиков из хороших семей – покороче на затылке и равномерно длинно впереди, волосы он лёгким движением головы отбрасывает вбок, глаза у него большие и тёмные, а на бледной коже лица проступает румянец. Он беседует с другими подростками, видимо выделяясь среди них и фигурой и интеллектом, чувствует это и выглядит заносчивым от собственной инаковости и подростковости.
2 comments or Leave a comment
В машине живёт жёлтенький паучок с острыми лапками. Сначала он исследовательски-неторопливо путешествовал по прибоной доске, по понятным причинам чураясь отверстий кондиционера, потом на два дня пропал. А вчера явился на светофоре с первыми аккордами «Венгерского танца Nr. 5» Брамса в фортепианном исполнении. Я только хотела попить, а он вдруг выпадает из-за солнцезащитного козырька и повисает ровно у меня перед носом, чуть не напугал. Вякнул невнятное, соскользнул до руля, и поняв после неприветливого дувка, что не в тему, оперативно вознесся и скрылся там, откуда пришёл. Теперь гадаю – нравится ли ему именно Брамс или вообще фортепианные концерты.
1 comment or Leave a comment
https://vk.com/dimon_duesseldorf
https://www.facebook.com/events/1778226019159368/
8 comments or Leave a comment
А один беженец из Афганистана посмеялся над тем, что большинство беженцев в качестве даты рождения указывают первое января такого-то года. Отрываю, говорит, в прошлом году фэйсбук, а он меня извещает – сегодня день рождения у 15 друзей. А знающие люди говорят, что это у них там нормально – рожают по деревням, а ЗАГС в городе, вот они один-два раза в год и ездят детей регистрировать, причем всех на 1-е января или 1-е июля. Рожество какое-то, только звезды не хватает.

А один доброволец повёз семью чеченских беженцев в Кёльн, вот, думает, культурное мероприятие, сейчас часик-полтора в Кёльнском соборе потусуемся, сокровищница, подъем на купол, витражи, все дела. А они встали перед входом в собор и говорят, не пойдём внутрь, мы мусульмане, а живут тут уже с младых лет. Вот тебе и интеграция.

А тот же доброволец сильно удивился, когда одна сирийская курдянка спросила, где тут поблизости церковь. Ее брат лежал в больнице на операции, и ей нужно было срочно помолиться за его здоровье. Да вот, сказал доброволец, мечети есть, на автобусе доехать можно, а церковь перед нами – святого Дионисия, католическая. Сойдёт, – сказала курдянка, – бог – он везде один. Потопала в церковь, встала перед алтарём, развела ручки ладонями вверх и стала молиться за брата.

А один беженец указал, что зовут его Ясин Газауни, и родом он из Туниса, а родился он 19 ноября. А потом прошло пару месяцев, и он принёс новый документ, и звали его теперь Марвен Сули, и родом он был из Алжира, а родился 17 ноября. А фотография та же, и он тот же.

А еще один беженец из Туниса сказал, что ему 18 лет, а на вид ему не меньше 26, а может и все 32. Он не умеет читать и с трудом пишет своё имя, в школу он никогда не ходил, профессией никакой не владеет. В соцслужбе, где он получает пособие, ему запретили входить в здание, видимо, что-то серьёзное начудил. А недавно его в результате пьяного дебоша забрала и отвезла в больницу полиция. В больнице он пытался удавиться шнурком от треников, попал на закрытое отделение психушки, много говорил на всех языках и орал, успокоился только на второй день.

А еще есть настоящий хазар, а хараз в Афганистане оплёвывают и притесняют по расовому признаку, документов не дают, в школу не пускают, безнаказанно оскорбляют и бьют. Этот хазар с детства путешествовал из страны в страну – то ковры в Иране шил, то одежду к Ираке. Теперь вот тут, ему 18 лет. А произведенная его детскими руками продукция продается в магазине.

А одного молодого афганца, который хорошо говорил по-немецки, прилежно учился, проходил практику, чтобы получить место подмастерья электрика, вызвали в соцслужбу на разговор. Когда он туда пришёл, его схватили, надели за спиной наручники и в сопровождении четырёх стражей правопорядка повезли в суд. В суде ему переводил индийский переводчик, которого афганец понимал лишь с трудом. Судья приговорила его к высылке, в этот же вечер он был в депортационном изоляторе, а на следующий день в самолёте. Теперь он в Кабуле – в той одежде, в которой его сватили, без телефона, без денег, без вещей, без документов, потому что «вспомогательные документы удостоверения личности», которые выдают немцы, в Афганистане – фантики.
5 comments or Leave a comment
В «Черном обелиске» у Ремарка была такая трепетная лунная сумасшедшая Изабелла, которую на самом деле звали Женевьева. Она была богата, жила в доме умалишенных, ее лечили врач и священник, а главный герой был в нее влюблён. В разговорах с героем Изабелла постоянно выдавала откровения – помесь детского «почему небо синее» и подростково-романтичного «ночью нужно открыть окно и подставить под лунный свет стакан с водой», тогда луну можно пить.

Одно такое откровение касалось зеркал. Что делают зеркала, когда они одни? Спят. Им снятся сны, и в них хранится наша оборотная сторона, которая остается внутри зеркал, когда мы, посмотревшись в них, уходим. И во всех зеркалах, в которые мы когда-либо смотрелись, остается часть нас, наши части разбросаны во всех этих зеркалах. Растерзали ли нас зеркала или добавляют к нам каждый раз что-то новое, делают этот добавок зримым и отражают кусок пространства, а в нем – озаренный кусок нас самих?

Крадут ли люди, которых мы любили, часть нас? Погибает ли она вместе с любовью, остаётся навсегда запертой в том бывшем, любимом человеке, мечется там, запертая как в темнице, обреченная на вечные муки? Или человек, которого мы любили, навсегда нас обогащает, сам хранится и живёт в нас? Делает любовь тот наш кусок зримым, «отражает кусок пространства», кусок прошлого, «а в нем – озаренный кусок нас самих»?

Мы точно остаёмся в каждом, кого любили, даже если он об этом не знает, навсегда. Мы-то знаем. Теоретически любимый человек мог бы заглянуть в тихую минутку в себя самого, в самую глубь, в себя прошлого, и пообщаться, поболтать или даже тихо пообниматься с тем кусом меня, который остался в нём и продолжает любить, продолжает в жить в нём и любить. И любимый человек остаётся в нас, неважно, была ли это долгая любовь или крышесносящая недолгая, но сильная, как ураган, влюбленность. И я люблю тот кусок любимого человека, который живёт во мне. Я знаю, где он, какой он, я могу уткнуться ему лбом в шею или в грудь, мы можем посмотреть друг на друга и поулыбаться друг другу глазами, вспоминая любовь и любя дальше, всегда, даже если всё уже давно и навсегда прошло.


Download Cro Ein Teil for free from pleer.com
3 comments or Leave a comment
Я проснулась от звонка польской переводчицы. Она заболела и попросила меня пойти по ее вызову в суд. А я что? Для меня ходить в суд – праздник. На пропускном пункте стоящий сзади меня курносый загорелый парень показал удостоверение полицейского и спросил, нельзя ли ему пройти вперед меня, потому что надо успеть на заседание в 9:30. Я его пропустила, но, как оказалось, нам всё равно на одно и то же заседание, а без меня не начнут, мог бы и не торопиться. Уже в который раз замечаю, что магическое «я переводчик» избавляет на контроле от развёрзывания сумки, проехавшей по конвейеру багажного сканнера, даже если там 600 мл бананово-малинового коктейля, комп, провода компа и зарядок и связка из десяти ключей.

Заседание началось чуть позже назначенного, в качестве свидетелей были приглашены аж двое полицейских – один тот самый парень в светлых штанах и футболке, ему оказалось двадцать четыре, а второй в форме дорожной полиции – в светоотражающей безрукавке, полицейской фуражке, увешанный набором закрепленных на ремне профукрашений – наручниками, пистолетом в кобуре, рацией, перцовым баллончиком, фонариком и перчатками...

Обвиняемым, к которому я тут же подсела, выглядел как старик, но судя по тому, что работал он водителем грузовика, не такой уж он был и старый. У него были очки и библейское имя Йозеф. Родом он был из Ташкента. Узбеконемец или еврееузбек – было не понятно. В августе прошлого года он не закрепил толком контейнер на прицепе своей фуры, не привёл в безопасное состояние тормоза, и на одной из парковок автобана его за это поймала дорожная полиция.

Судья, молодая женщина с зачесанными в пучок волосами, вела заседание очень по-домашнему, и сообщая участникам заседания об их правах и обязанностях смущенно улыбалась, будто извиняясь за то, что должна проговорить само собой разумеещеся. При улыбке уголки ее рта поднимались мягко и чуть заметно, больше улыбались глаза, при этом нижни веки вроде как подтягивались вверх, создавая тепло и эту самую улыбку. Но внешняя мягкость, видимо, свойственная ей по характеру, не мешала её профессиональной твёрдости. Упрямый лысый адвокат, высокий, крупный, но неполный мужчина, от нарочитой небрежности невнятно выговаривая треть всех слов и часто произнося фразочки типа «в самом деле» и «если честно», упирался в своем нежелании реагировать на конкретные факты, говорил, что не верит смутным воспоминаниям и основанным на имеющемся фотоматериале заявлениям полицейских, отказывался внимать воркующим просьбам судьи признать очевидное, и в конце концов начирикал ходатайство о привлечении специалистов для проведения дальнейшей экспертизы. Судья приняла от него заявление, которое он даже отказался читать – «я уж надеюсь, Вы справитесь», зачитала вслух, местами с трудом разбирая шрифт и замолчала, положив заявление перед собой, подперев кулачками голову и задумчиво его рассматривая. Минуты через две она выпрямилась, и, смотря на стенографиста, с места в карьер продиктовала: «Выносится следующее определение: ходатайство защиты отклоняется. Привлечение экспертов суд считает нецелесообразным». Как будто ничего и не было.

Закончилось всё административным штрафом в 200 евро. Старик молчал, отказался от последнего слова и не выказывал никаких эмоций. А лысокруглой голове адвоката с вмятинкой и продольной морщинкой у основания черепа не оставалось ничего иного, кроме как качаться из стороны в стороны, выражая непокорённое «ну это мы еще посмотрим».

Хипстерского вида мальчик-стенописец с румянцем, каштановыми локонами и желеточкой выдал мне мою бумагу для предъявления к оплате в кассе, и я порулила на работу.

На работе я проработала ровно два часа, занималась одним эритрейцем, одним хазаром из Афганистана, из тех самых «неразумных», одним нигерианцем и четырьмя афганцами. Без звонка явился гвинеец, просил прочитать письма. Гвинеец – косая сажень в плечах, золотисто-коричневый цвет, выбритые виски, а наверху – букет кудрей, хоть на какую обложку ставь – везде будет красавцем. Он забросил профобучение, потому что надо посылать деньги семье, а для этого надо их зарабатывать. А мне уже надо было ехать на следующую встречу. Польская переводчица передала мне и второй свой заказ – в службе, способствующей работе суда.

На прием к сотруднице этой службы пришла супружеская пара из Азербайджана. Гаррячый кавказский парэнь ударил, оскорбил и толкнул свою жену, а соседи позвонили в полицию. Против парня, тридцатисемилетнего мужчины, возбудили дело. А в службу эту он пришел доказывать, что теперь всё хорошо, тихо, мило и миру мир. Больше всего мне понравилась жена – маленькая крепенькая женщина в тёмно-сиреневой кофточке с сиреневой сумочкой. Обувочка, одежда, украшения, макияж – всё у нее было просто и продумано. Карие глаза лучились теплом, а улыбка располагала к себе особой нежностью и милотой. Азербайджанцы говорили по-русски простыми словами, не до конца умея выстроить предложение, путаясь в окончаниях и объяснив, что по-турецки им даже проще, потому что азербайджанский и турецкий как русский с украинским. После того, как мы час обсуждали домашнее насилие, и как жить дальше, мужчина положил руку на сердце и попросил перевести служащей, что, мол, вот Вы, госпожа чиновница, бываете в разных инстанциях, на важных заседаниях, так скажите там, это важно, чтобы нашего президента признали диктатором, потому что бегство, нестабильность, страхи, депрессии, даже насилие в семье – это всё из-за него, потому что он диктатор, запишите, его зовут Ильхам Алиев. Мне при переводе сложно было побороть улыбку, но я старалась, а служащая с серьёзным видом покивала и сказала, что примет это к сведению.

На обратном пути на работу я встретила серба. Этого тощего молодого цыгана я знаю уже года три, сейчас ему девятнадцать. В Сербии его били и держали за нелюдя, здесь ему на школьном дворе разбили лицо, сломав скулу. Если бы он жил в Нью-Йорке, то был бы, наверное, со своей тонкой костью, огромными карими глазами и густым завивающимся чубом моднейшим хипстером. Не хватает только толстого шарфа грубой вязки и облегающих брюк с люрексом. Он даже не голубой, но у него дар парикмахера, может быть, уже с рождения. Руки у него мягкие, нежные, чуть касаются волос и приводят их в порядок без суеты и боли, даже если волосы длинные и запутанные. Он делает потрясающей красоты и сложности причёски, погружаясь при этом в парикмахерский транс, ничего не замечая вокруг – только он и волосы. Серб направлялся ко мне. Хотел, чтобы я написала ему резюме и мотивационное письмо, чтобы устроиться на работу в прачечную, где стирают бельё домов престарелых. На профобучение ему не поступить, он страдает дискалькулией и говорит по-немецки, будто приехал не пять лет, а три месяца назад, а без профобучения ни один салон его не возьмёт.

Расквитавшись с сербом я успела отдать свой велик тощей, невысокой немке, работающей в мастерской по обработке металла, в проекте для безработных. Карин высушена то ли наркотиками, то ли какой-то болезнью, то ли и тем, и тем одновременно. Кожа на ее лице буквально обтягивает череп, образуя под скулами, под глазами и около носа глубокие впадины. Она мне всегда всё делает – чинит велик, скусывает с босоножек кусачками ненужные металлические пряжки, ремонтирует всякие мелочи. Милый человек, потерявший свой изначальный вид, загнавший себя в угол, потерявший способность жить без помощи извне.

А потом пришёл чеченец. Чеченца этого я тоже уже пять лет знаю. Он рассказал, что какой-то поляк должен ему тринадцать косарей и не хочет отдавать. Чеченец собирается влезть к нему в квартиру и забрать то, что ему принадлежит. Ну что мне ему сказать?

Дома я еще покалякала по чату с моим любимым самоубийцей, татарином из Питера, обсудила дела с поздней переселенкой-немкой, у которой вообще нет никаких корней, назначила стрелку с гуру-евреем, поперешучивалась с друзьями – весельчаком из Казахстана, умницей-белорусом, новосибирячкой и питерцем. Ну и русский один есть... На этом день интернационала закончился.
4 comments or Leave a comment
В "Трёх товарищах" они пили ром. Они пили ром так вкусно и аппетитно, с таким желанием пить ром, что мне тут же нетерпимо захотелось его купить и попробовать. В "Триумфальной арке" они глушат кальвадос. Он янтарного цвета, тягучий, тёплый. Сразу хочется в магазин, купить и пить с кем-нибудь, где-нибудь, где есть кружок желтого света от лампы, уютные кресла и тряпичная скатерть на столе. Интересно, что они пьют в "На западном фронте без перемен" и в "Чёрном обелиске". До них я еще не дошла.

У Шоу в «Молодых львах» все пьют шампанское и вино, причем создаётся ощущение, что автор их не сильно различает. Бывают моменты типа: «Он налил себе шампанского и пил вино весь вечер». Нет, ну понятно, что шампанское – это игристое вино, но всё же.

Вот, помню, у Стругацких они пьют мало, но если пьют, то обязательно охлаждённое и на всех бутылках заманчивые пломбы и крышечки, которые сначала надо содрать, откупорить и отвинтить.

А бывают, наверное, авторы, у которые вообще не пьют. Странные книги с неправильными людьми.


И еще не в тему, но прекрасное: "Без любви человек не более чем мертвец в отпуске".
6 comments or Leave a comment