?

Log in

entries friends calendar profile Previous Previous
if I promise not to kill you, can I have a hug?
Я проснулась от звонка польской переводчицы. Она заболела и попросила меня пойти по ее вызову в суд. А я что? Для меня ходить в суд – праздник. На пропускном пункте стоящий сзади меня курносый загорелый парень показал удостоверение полицейского и спросил, нельзя ли ему пройти вперед меня, потому что надо успеть на заседание в 9:30. Я его пропустила, но, как оказалось, нам всё равно на одно и то же заседание, а без меня не начнут, мог бы и не торопиться. Уже в который раз замечаю, что магическое «я переводчик» избавляет на контроле от развёрзывания сумки, проехавшей по конвейеру багажного сканнера, даже если там 600 мл бананово-малинового коктейля, комп, провода компа и зарядок и связка из десяти ключей.

Заседание началось чуть позже назначенного, в качестве свидетелей были приглашены аж двое полицейских – один тот самый парень в светлых штанах и футболке, ему оказалось двадцать четыре, а второй в форме дорожной полиции – в светоотражающей безрукавке, полицейской фуражке, увешанный набором закрепленных на ремне профукрашений – наручниками, пистолетом в кобуре, рацией, перцовым баллончиком, фонариком и перчатками...

Обвиняемым, к которому я тут же подсела, выглядел как старик, но судя по тому, что работал он водителем грузовика, не такой уж он был и старый. У него были очки и библейское имя Йозеф. Родом он был из Ташкента. Узбеконемец или еврееузбек – было не понятно. В августе прошлого года он не закрепил толком контейнер на прицепе своей фуры, не привёл в безопасное состояние тормоза, и на одной из парковок автобана его за это поймала дорожная полиция.

Судья, молодая женщина с зачесанными в пучок волосами, вела заседание очень по-домашнему, и сообщая участникам заседания об их правах и обязанностях смущенно улыбалась, будто извиняясь за то, что должна проговорить само собой разумеещеся. При улыбке уголки ее рта поднимались мягко и чуть заметно, больше улыбались глаза, при этом нижни веки вроде как подтягивались вверх, создавая тепло и эту самую улыбку. Но внешняя мягкость, видимо, свойственная ей по характеру, не мешала её профессиональной твёрдости. Упрямый лысый адвокат, высокий, крупный, но неполный мужчина, от нарочитой небрежности невнятно выговаривая треть всех слов и часто произнося фразочки типа «в самом деле» и «если честно», упирался в своем нежелании реагировать на конкретные факты, говорил, что не верит смутным воспоминаниям и основанным на имеющемся фотоматериале заявлениям полицейских, отказывался внимать воркующим просьбам судьи признать очевидное, и в конце концов начирикал ходатайство о привлечении специалистов для проведения дальнейшей экспертизы. Судья приняла от него заявление, которое он даже отказался читать – «я уж надеюсь, Вы справитесь», зачитала вслух, местами с трудом разбирая шрифт и замолчала, положив заявление перед собой, подперев кулачками голову и задумчиво его рассматривая. Минуты через две она выпрямилась, и, смотря на стенографиста, с места в карьер продиктовала: «Выносится следующее определение: ходатайство защиты отклоняется. Привлечение экспертов суд считает нецелесообразным». Как будто ничего и не было.

Закончилось всё административным штрафом в 200 евро. Старик молчал, отказался от последнего слова и не выказывал никаких эмоций. А лысокруглой голове адвоката с вмятинкой и продольной морщинкой у основания черепа не оставалось ничего иного, кроме как качаться из стороны в стороны, выражая непокорённое «ну это мы еще посмотрим».

Хипстерского вида мальчик-стенописец с румянцем, каштановыми локонами и желеточкой выдал мне мою бумагу для предъявления к оплате в кассе, и я порулила на работу.

На работе я проработала ровно два часа, занималась одним эритрейцем, одним хазаром из Афганистана, из тех самых «неразумных», одним нигерианцем и четырьмя афганцами. Без звонка явился гвинеец, просил прочитать письма. Гвинеец – косая сажень в плечах, золотисто-коричневый цвет, выбритые виски, а наверху – букет кудрей, хоть на какую обложку ставь – везде будет красавцем. Он забросил профобучение, потому что надо посылать деньги семье, а для этого надо их зарабатывать. А мне уже надо было ехать на следующую встречу. Польская переводчица передала мне и второй свой заказ – в службе, способствующей работе суда.

На прием к сотруднице этой службы пришла супружеская пара из Азербайджана. Гаррячый кавказский парэнь ударил, оскорбил и толкнул свою жену, а соседи позвонили в полицию. Против парня, тридцатисемилетнего мужчины, возбудили дело. А в службу эту он пришел доказывать, что теперь всё хорошо, тихо, мило и миру мир. Больше всего мне понравилась жена – маленькая крепенькая женщина в тёмно-сиреневой кофточке с сиреневой сумочкой. Обувочка, одежда, украшения, макияж – всё у нее было просто и продумано. Карие глаза лучились теплом, а улыбка располагала к себе особой нежностью и милотой. Азербайджанцы говорили по-русски простыми словами, не до конца умея выстроить предложение, путаясь в окончаниях и объяснив, что по-турецки им даже проще, потому что азербайджанский и турецкий как русский с украинским. После того, как мы час обсуждали домашнее насилие, и как жить дальше, мужчина положил руку на сердце и попросил перевести служащей, что, мол, вот Вы, госпожа чиновница, бываете в разных инстанциях, на важных заседаниях, так скажите там, это важно, чтобы нашего президента признали диктатором, потому что бегство, нестабильность, страхи, депрессии, даже насилие в семье – это всё из-за него, потому что он диктатор, запишите, его зовут Ильхам Алиев. Мне при переводе сложно было побороть улыбку, но я старалась, а служащая с серьёзным видом покивала и сказала, что примет это к сведению.

На обратном пути на работу я встретила серба. Этого тощего молодого цыгана я знаю уже года три, сейчас ему девятнадцать. В Сербии его били и держали за нелюдя, здесь ему на школьном дворе разбили лицо, сломав скулу. Если бы он жил в Нью-Йорке, то был бы, наверное, со своей тонкой костью, огромными карими глазами и густым завивающимся чубом моднейшим хипстером. Не хватает только толстого шарфа грубой вязки и облегающих брюк с люрексом. Он даже не голубой, но у него дар парикмахера, может быть, уже с рождения. Руки у него мягкие, нежные, чуть касаются волос и приводят их в порядок без суеты и боли, даже если волосы длинные и запутанные. Он делает потрясающей красоты и сложности причёски, погружаясь при этом в парикмахерский транс, ничего не замечая вокруг – только он и волосы. Серб направлялся ко мне. Хотел, чтобы я написала ему резюме и мотивационное письмо, чтобы устроиться на работу в прачечную, где стирают бельё домов престарелых. На профобучение ему не поступить, он страдает дискалькулией и говорит по-немецки, будто приехал не пять лет, а три месяца назад, а без профобучения ни один салон его не возьмёт.

Расквитавшись с сербом я успела отдать свой велик тощей, невысокой немке, работающей в мастерской по обработке металла, в проекте для безработных. Карин высушена то ли наркотиками, то ли какой-то болезнью, то ли и тем, и тем одновременно. Кожа на ее лице буквально обтягивает череп, образуя под скулами, под глазами и около носа глубокие впадины. Она мне всегда всё делает – чинит велик, скусывает с босоножек кусачками ненужные металлические пряжки, ремонтирует всякие мелочи. Милый человек, потерявший свой изначальный вид, загнавший себя в угол, потерявший способность жить без помощи извне.

А потом пришёл чеченец. Чеченца этого я тоже уже пять лет знаю. Он рассказал, что какой-то поляк должен ему тринадцать косарей и не хочет отдавать. Чеченец собирается влезть к нему в квартиру и забрать то, что ему принадлежит. Ну что мне ему сказать?

Дома я еще покалякала по чату с моим любимым самоубийцей, татарином из Питера, обсудила дела с поздней переселенкой-немкой, у которой вообще нет никаких корней, назначила стрелку с гуру-евреем, поперешучивалась с друзьями – весельчаком из Казахстана, умницей-белорусом, новосибирячкой и питерцем. Ну и русский один есть... На этом день интернационала закончился.
2 comments or Leave a comment
В "Трёх товарищах" они пили ром. Они пили ром так вкусно и аппетитно, с таким желанием пить ром, что мне тут же нетерпимо захотелось его купить и попробовать. В "Триумфальной арке" они глушат кальвадос. Он янтарного цвета, тягучий, тёплый. Сразу хочется в магазин, купить и пить с кем-нибудь, где-нибудь, где есть кружок желтого света от лампы, уютные кресла и тряпичная скатерть на столе. Интересно, что они пьют в "На западном фронте без перемен" и в "Чёрном обелиске". До них я еще не дошла.

У Шоу в «Молодых львах» все пьют шампанское и вино, причем создаётся ощущение, что автор их не сильно различает. Бывают моменты типа: «Он налил себе шампанского и пил вино весь вечер». Нет, ну понятно, что шампанское – это игристое вино, но всё же.

Вот, помню, у Стругацких они пьют мало, но если пьют, то обязательно охлаждённое и на всех бутылках заманчивые пломбы и крышечки, которые сначала надо содрать, откупорить и отвинтить.

А бывают, наверное, авторы, у которые вообще не пьют. Странные книги с неправильными людьми.


И еще не в тему, но прекрасное: "Без любви человек не более чем мертвец в отпуске".
5 comments or Leave a comment
Когда хочешь кому-то сказать что-то решительное и боишься, то боишься не того, что придётся сказать, а возможной реакции, потому что твои слова будут равны этой реакции, иск равно игрек. И игрек тебе так же известен, как и икс, так что неприятные чувства не связаны ни с одной из известных неизвестных, а ты в принципе не хочешь этого уравнения, ни собственного икса, ни противоположного игрека. Тебе хотелось бы, чтобы было иначе, но никуда не деться, и ты не знаешь, как начать, не хочешь начинать, выжидаешь неизвестно чего, хотя само собой ничто не разрешится, уравнение и это равенство уже встало перед тобой как две шпалы, параллельно воткнутые в землю, коричнево-стальные, пахнущие железом, заканчивающиеся высоко вверху острыми краями выпрессовок, и дорогу не продолжить, не протиснувшись между ними.

Время выжидания, тупого стояния перед шпалами, не-говорения начинает падать ржавыми каплями в солнечное сплетение, и от этого оно застывает, тяжелеет и становится бетонным, как большие бетонные блоки, стоящие вкось и вкривь на стройке, то ли ненужные, то ли забытые, с торчащими ржавыми железными прутами и петлями. Если ты ребёнок, то на такой блок можно залезть и стоять на нём, смотря на окружающее пространство с новой точки зрения, а потом спрыгнуть, подобрать рюкзак со сменкой и беспечно чесать дальше, но ты уже давно не ребёнок.

Потом, когда-нибудь ты всё же признаёшь неизбежность, собираешься с силами и говоришь, что хотел сообщить. На несколько мгновений солнечное сплетение становится настолько тяжёлым, будто уже не бетонное, а чугунное и чёрное, и на месте этой чёрной дыры вдруг становится страшно больно. Однако уже совсем скоро сказанное – тяжеловесное, массивное, неповоротливое – за счет того, что его сказали, проговорили, выпустили изо рта, неторопливо, грузно приходит в движение. Оно начинает медленно-медленно шевелиться, чуть заметно покачиваться и в конце концов отрывается от земли огромным неповоротливым цеппелином, которому дали волю, и теперь он может неторопливо взлететь в пространство неба, превратившись там в большую морскую черепаху, ловко и сноровисто плывущую в толще вод.

Бывший матовым и чёрным цвет солнечного сплетения бледнеет, оно становится легче и вновь обретает бетонное состояние, но материал уже крошится, сыпется уносимый ветром песок, железные петли изъедаемые ржавчиной теряют толщину и плотность. С отлётом цеппелина удаётся протиснуться между шпал, и внезапно вновь открывается целый мир, а со всех сторон напрыгивает куча разных ощущений и чувств – и эта парящая вдали черепаха, и след ржавчины на щеке, и зелёная трава вокруг, и порванная на рукаве куртка, и это огромное-огромное небо. И внутри уже не куб бетона, а нереалистично здоровый очищенный апельсин, даже не апельсин, а карликовая его овальная разновидность, стоящий торчком кумкват-мутант. Он тоже тяжёлый, но светлый, оранжево-белый, цельный, плотный, налитый порционными дольками, полными кисло-сладкого-горького сока. Его можно сдавить, так что он подастся, но не лопнет. И все новые нахлынувшие эмоции тянутся к нему маленькими ручонками, ладошками и пальчиками, во много раз меньше этого апельсина, они хватают его, сдавливают, слепо нажимают, щупают, еще раз сдавливают, пробуя на прочность.

Ты прислушиваешься, приощущаешься к этому происходящему внутри целенаправленному хаосу, к щупанью ручек и апельсиновой плотности, и неясно, приятно от этого или скорее нет, щекотка это или боль, и когда же это солнечноесплетённое треволнение перестанет наконец показывать фокусы, хватая тебя за уши и то пихая, то вытаскивая из цилиндра, и станет тихим, ровным и незаметным, как любые другие нормальные, человеческие органы.
3 comments or Leave a comment
Перевожу заказчику документы, и чувство, будто я - потемневший от времени блестящий медный браслет в виде змеи, кусающей себя за хвост.

У него доверенность на русском языке (бумажка 1). Подпись под этой доверенностью заверил немецкий нотариус (бумажка 2) и скрепил эти две бумажки золотыми блочками и бело-красно-зеленой нитью. Я перевела бумажку 2 на русский и заверила свой перевод подписью и печатью присяжного переводчика (бумажка 3).

Заказчик отнёс эту компанию в земельный суд, где ему должны были поставить апостили. Апостили там предпочитают ставить не на обратной стороне документа, а выдавать отдельной бумажкой, скрепленной с удостоверяемым документом опять же золотыми блочками, трехцветными ниточками и печатями-наклейками с рельефным оттиском.

После похода в суд балаган стал выглядеть следующим образом:
- апостиль, удостоверяющий подпись нотариуса (бумажка А),
­- апостиль, удостоверяющий свидетельство о подлинности подписи присяжного переводчика, то бишь меня (бумажка Б),
- свидетельство о подлинности подписи присяжного переводчика (бумажка В),
­- доверенность на русском языке (исконная бумажка 1),
­- нотариальное заверение подписи доверенного лица (бумажка 2),
­- перевод нотариального заверения на русский язык присяжным переводчиком (бумажка 3).

Но теперь первые три документа оказались опять на немецком! То бишь их опять надо было переводить на русский! И вот я перевожу на русский бумажку Б, заверящую право на жизнь бумажки В, в которой в свою очередь написано, что моя подпись под бумажкой 3, являющейся переводом бумажки 2, верна.

Завораживающий, струящийся канцелярский онанизм. Обожаю заказчиков с закоулками.
7 comments or Leave a comment
в прошлом году в этот день всё переменилось. всё стало яснее, проще, интереснее, увлекательнее, чудеснее и стало всячески манить и звать. после этого дня закрутилось, завертелось, запело, зажужжало, зазвенело, затрещало, зашлось радостным смехом. начался новый отсчёт времени.

сегодня буду пить шампанское и мысленно есть кисленькие и сладенькие маленькие мандаринки.

с новым годом!
4 comments or Leave a comment
Прихожу в офис, сидит невысокий смугловаты беженец лет двадцати, неуверенно смотрит своими карими круглыми глазами, отчаянно пытается заполнить формуляр непослушными ломкими буквами.
Захожу ему за спину, проходя к своему месту, а на спине у него логотип "Carl Friedrich von Weizsäcker-Gymnasium, Städt. Gymnasium Ratingen", радостная надпись "ABI 2015" и дружный список порядка пятидесяти имён успешных, здоровых, крепеньких немецких выпускников.
4 comments or Leave a comment
Любимая клиентка подкинула на перевод прекрасное:

Во-первых, диплом клубного работника, полученный в культурно-просветительном училище в 1988 году. На «культурно-просветительном училище» меня чёрт, разумеется, дёргал написать „für Aufklärung“ и смеяться в микрофон с эффектом реверберации диавольским хохотом. «Клубный работник» заставил меня переживать за клиентку: если перевести его дословно, то больно смотреть, а с примечаниями переводчика в документах сильно не пошуруешь.

Следующей звёздочкой на небосводе этого документа была фраза о том, что во время обучения она «обнаружила следующие знания». То есть училась, училась, ничего особенного, а потом как-то копнули – и опппа! – «История КПСС»! А потом ещё и – ать! – «История театра, быта и костюма»! Может же, когда хочет, а говорила нету, нету...

Среди мирной и незамутнённой инфантерии типа «История марксистско-ленинской эстетики», «Организация работы с деньми» и «Техника сцены» иногда влезает и тяжёлая артиллерия типа «Режиссура агитбригады», «Наглядная агитация» и пугающие «Массовые игры». Вообще нелишние в теперешней Германии знания: тут Пегиду поаппетитней организуешь, там людей с плакатами для радостных встреч автобусов с беженцами выстроишь, всё умеешь, всем мил, всем полезен.

Второе прекрасное – диплом по специальности «Организация, управление и содержание социально-культурной деятельности», один из предметов: «История Российской цивилизации». Тут уж я не удержусь, тут мы с чёртом заодно и мстим министерству образования, переводя „Die Geschichte der Russländischen Zivilisation“, майя-ацтеки, блин, со своей кремлёвской пирамидой. «История зарубежных стран» идёт в ногу с «Отечественной историей» и «Этнической историей Урала». А вот «Музеи мира» я бы тоже послушала.

Отдельно радуют опечатки и неверное написание, к примеру, «Истрия Российского предпринимательства», официальные документы, чо, а также выводит из себя очевидное отсутствие элементарных навыков форматирования, впрочем, видеть их и страдать – моя личная судьбина, никто не виноват.

в аду для перфекционистов
ни серы нету ни огня
а лишь слегка несимметрично
стоят щербатые котлы
6 comments or Leave a comment
"скоро я научусь делать наше пространство неуязвимым"
Leave a comment
Сижу в полном, шумном ресторане, пишу свою книжечку. Это так называется, «книжечка». Просто записываю важное, записываю эмоциональное, кромсающее, колыхающее, колющее, красивое, касающееся, комическое, одним словом, всё на букву К, что в моей жизни происходит. Я давно уже заметила, что мне в ресторанах хорошо пишется. Бокал вина, комп, пока не кончится батарейка, эвуаля – три страницы выплеснутого мозга, кишок, сукровицы и крови, всё это разноцветное, тёмное, светлое, яркое, то контрастное, то с чуть уловимыми полутонами, блестит, дышит, хлюпает, чавкает, опять жадно дышит, как еще живой и надеющийся осьминог на льду прилавка рыботорговцев на Rialto Mercato.

Рядом сидят степенные немецкие мужи в возрасте «прошлым летом почётно вышел на заслуженную пенсию», разговаривают о ситуации в городских школах, о турецком президенте, о том, как лучше всего подстригать в саду деревья, о ситуации в мире, о том, как Сабина похудела на 10 кг, и какие правила существуют на упорядоченных немецких мини-дачах. Они вкусно поели, выпили пива, потом «эКспрессо и узо». А под конец один, приятно упитанный, с ухоженной бородой добряка-директора школы, красными щеками и хитрым карим прищуром таки не выдержал и прокомментировал, обратясь в мою сторону и явно завлекая в коммуникацию:

– Это будет следующий «Гарри Поттер»..., – и похихикал, вопрошающе.

– Нет, – ответила я с улыбкой, – любовная история. – И отпила вина.

Упитанный довольно посмеялся, его собеседник, с вытянутым лицом, засыпающими, полуприкрытыми глазами, серо-седыми жесткими волосами неухоженной длины, тоже поковеркал рот смехом. Я обратилась к своему тексту и продолжила писать, но через пару минут упитанному-краснощекому пришел в голову еще один вопрос:

– Надеюсь, она хорошо закончится?

– Ха-ха, – посмеялась я, – еще не знаю, история автобиографична, как она закончится, еще неясно. Время покажет.

Упитанный опять со вкусом потряс тушку в смехе. А вытянуто-грустный поулыбался и добавил:

– Ну будем за Вас надеяться, – и поднял свой бокал с остатками пива, благожелательно прищуря свои выпуклые спящие глаза.

Надейтесь-надейтесь, престарелые немецкие зайчики! Я вас еще и в книжке упомяну.
7 comments or Leave a comment
хорошо, что этот мощный дождь пошел только сейчас. сначала классическое серое, для порядка и галочки заполнившее небо, но ненадолго и непрочно, почти сразу начинающее торопиться по своим делам и сбегающее, просвечивая на широком хвосте клочками, открывая гнилую желтизну грозы, воздух цвета перезрелой айвы, крупные жадные капли, в момент заливающие всё вокруг, но тоже как-то впопыхах, на скорую руку, как первый секс после разлуки, а на горизонте уже светлота, бледно-голубое и розовое, вот оно надолго, дождется, пока все слиняют и сольются и будет неторопливо, со вкусом, с удовольствием устраивать себе насладительную романтичность, с улыбкой и нежностью смотря в глаза.
Leave a comment