В русском магазине, а такие заведения в большинстве своем являются не более, но и не менее чем притонами советскости на территории ФРГ, есть галантерейно-культурный отдел, где можно найти наклейки на клавиатуру, вводящие в оторопь вазочки с тяжеловесными лебедями, зеленку, как будто палеховые шкатулки, а также книги и диски разного качества и пошиба, есть полки с уцененными дисками. Я иногда туда заглядываю, чтобы убедиться в том, что на распродаже нет ничего хорошего, а дорогие диски не стоит и покупать ввиду наличия музыки в контакте. И вдруг сегодня среди отборных танцевальных топ-двадцаток, мега-ремиксов, "шур курешных", "анастасий", "ник" и прочего мусора я обнаружила три одичалых, униженных и беспомощных диска, поодиночке втиснутых между плотными рядами громких и бездарных: Чижа, Сплина и Бутусова. Не то чтобы я сильно люблю Чижа, часто слушаю Бутусова или мне дома обязательно надо иметь диск Сплина, но я просто физически не смогла оставить их в этой ужасной устрашающей компании монстроклоунов. Я купила их и принесла домой. Теперь они у меня.

По просьбам жжащихся пишу про себя.

Я работаю с детьми. Детям по 17-18 лет, и они думаю, что они «молодежь», а на самом деле дети, только что сексом занимаются. Цель моей работы, проекта, на который дается год, заключается в том, чтобы сделать из детей членов общества, для которых трудовые будни, вставание спозаранку, дисциплина, ориентация в общественных институтах и прочие доблести – естественная вещь. Получается не всегда, но всегда происходит много смешного, печального и трагичного. ( Начнем со смешного. )

Раньше, в юности, было так много тоски. Не печали, не грусти, а именно тоски - тоски по неизведенному, тоски по недоступному, тоски по неизвестному. А теперь тоски мало, приходит она редко. Куда она вся подевалась? Я тоскую по тоске.

Через квадратный внутренний двор с огромным серо-сиреневым квадратом снега и околоненными бесснежными галереями я вышла в ночной Милан. Небо светилось розовым, и это было абсолютно. На снегу, под которым раньше был тротуар, по ходу того, как я через два квартала пробиралась к трамвайной остановке, за мной образовывалась тропинка. Полицейский, вышедший из подъехавшей полицейской машины, проверял дверные звонки домов, мимо которых я проходила, и что-то сказал. Услышав, что я не говорю по-итальянски и не понимаю, он повторил сказанное еще раз. По-моему речь шла о том, как все красиво в этом чистом снеге, скрывающем углы и делающем поверхности скользящими, будто покрытыми наброшенным тюлем.
Трамвай не приходил, да и зачем ему приходить, когда все так тихо, так сиренево и бело, когда еще падает снег, когда нет машин, и люди с зонтами стоят группой посреди проезжей части и что-то еще договаривают перед расставанием? Здесь вовсе не место трамваю, здесь место только снегу и священному одиночеству. Я пошла пешком к гостинице, мимо запорошенных машин и заваленных снегом велосипедов. Стела на площади Пятого января теперь держала не только зверей и героев, но и толщины снега. Все ели были перегружены им, проезжая часть сузилась до одной полосы. Остановившись на площади поглазеть, я увидела итальянца. Сразу было ясно, что это итальянец, потому что он пытался ехать по скользкому снегу посреди проезжей части на велосипеде, постоянно соскальзывал и останавливался, но упорно держал в руке зонт и вскидывал его каждый раз над головой, когда ему не приходилось опираться о руль велосипеда, чтобы не упасть.

Все долго ждали трамвая, потому что мокрые снег завалил пути и все трамваи опаздывали. Когда трамвай пришел и все в него быстро набились, оказалось, что на передней площадке нет поручней, чтобы держаться на поворотах, и дамы очень неловко себя чувствуют, падая на соседей. Одна пожилая дама, итальянка, большеглазая, в мехах, с прической и макияжем, стоявшая посреди беспоручнего пространства и среди хуже чем она одетых людей, была довольно разозлена ситуацией, это было видно по ее лицу. И тут старикашка в черном длинном пальто и интенсивно красной шапочке, с ввалившимся беззубым ртом и круглыми живыми глазами, стоявший плотно опершись о стенку кабины водителя, вдруг предложил ей в качестве поручня дугу ручки своего зонта. При этом он вцепился в зонт изо всей силы, чтобы искусственный поручень был действительно стабилен и предлагал даме соответствующую опору. „Grazia“, - сказала она, и действительно приняла предложение как должное. До следующей остановки она держалась, а он напрягался, удерживая собственное равновесие и зонт-поручень. Потом она вышла, отпустив ручку, даже не взглянув.

Она обожала осень за зябкость и низкое солнце. Прохлада забиралась в самую грудь, и остро чувствовалась жизнь. «Ух, какая я живая!», - думала она в такие моменты. Нет, не то чтобы она не любила лето, зиму или весну, но в них не было этого особенного, этого пронзительного ощущения жизни.

Зимой и так понятно – холодно. Идешь, бывает, руки отмерзают, хоть как исхитряйся размещать их в перчатке, спину снизу вверх холодит, пальцев ног уже давно не чувствуешь, идешь и думаешь, господи, ну когда же это кончится, когда же перестанет быть холодно. А оно не перестает, не перестает, не перестает – холодно под одеялом, еще холоднее из-под него вылезать, холодно под душем и холодно из-под него выбираться, холодно в квартире, в лифте, в парадной, особенно холодно на остановке и когда нужно идти дольше трех минут. Редкие оттепели тут не спасают, только усугубляют память о прошедшем и страх грядущего холода. Всё и все замороженные, окоченелые, боятся пошевелиться, сделать резкое движение, ждут. Ждут весны. А она и не идет, не идет – и в феврале не идет, и в начале марта не идет, и в конце марта не идет, только все намекает.

Потом придет однажды часов в пять вечера розовой тишиной, розовым снегом и неуловимым розовым воздухом. Идешь, дивишься, чуешь, вдыхаешь, пытаешься впитать, а она настолько прозрачна, что не впитывается. Потом всё это тает, пахнет – талым снегом, водой, началом, землей, травой, весной. Но и тут как-то себя сильно живым не чувствуешь. Чувствуешь, что ты – маленький, а весна – она всегда была и будет, и когда тебя не станет тоже. В этой связи ей, бывало, часто думалось об Ипполите из «Идиота», который именно весной умирал; она не знала, хочется ли ей умирать весной или в другое время года, сложно было решить.

Ну и потом наступает лето, когда всё ясно, когда сначала тянется, множится, кучится, цветет, потом зреет и спеет, а потом уж и собирать надо. Летом не надо носить курток, шапки, чулок, не надо втягивать голову в плечи и страшится холодного ветра. С середины лета можно есть все, что вокруг – ягоды, фрукты, зелень, овощи, грибы опять же. Благодать. А вот жизни не чувствуется: растворяешься себе в окружающей среде, становишься ее кусочком, частью, и как же здесь жизнь почувствовать? Разве чувствует ее нога или рука жизнь? Разве может ноготь указательного пальца ощутить, что он особо живой? Так и с человеком летом.

Чувство живости приходило только с наступлением, а точнее с медленным осенением осени. Осень не наступала и не приходила, она осеняла. Осенять она начинала сверху – сначала падали отдельные листочки с деревьев. Все друг друга поначалу убеждали, что это случайно, то ли птичка черенок обломила, то ли ветер был слишком силен. Лишь по прошествии последних недель августа приходилось признать, что нет, это не случайно, это осень. Наверху менялись не только деревья, но и небо; оно становилось выше, прозрачней, на три, а то и на пять тонов светлее, чем прежде. При взгляде вверх уже видно было, что уже осень, но кто же смотрит вверх? А она смотрела и знала, что осень осеняет, сверху вниз. Выходя утром из дому или идя вечером домой, она щурилась на низкое, лишь слабо греющее солнце, легкий озноб заставлял ее вздрогнуть и передернуть плечами, зябко было не снаружи, а внутри, в груди. Тогда она улыбалась и думала: «Ух, какая я живая! Я – живая». Только когда все близится к смерти, особенно остро чувствуется жизнь. Она обожала осень.

Первый знак явился мне под аркой дома, между двором и улицей. Привычно оседлав во дворе свой – как всегда по утрам – особенно серебряно-алюминиевый велик, проманеврировав между машинами, соседскими взрослыми и детскими вычурными и с претензией велосипедами, пришвартованными к специальным металлическим конструкциям, и разбросанными по двору детскими пластмассовыми машинками и трехколесными вело-игрушками, бросая тревожный взгляд на часы и умоляя время течь на долю секунды помедленнее, я начала вжимать педали под тенистую арку, чтобы выстремиться на улицу, и тут... голубь. Прямо перед аркой, в солнечном луче, в самой середине асфальтированного проезда. Голубь. Однотонно-разноцветный. Палевые, рыжеватые и белые полосы и пятна перьев перемежались и делали его дымчатым и необычным. Он стоял и смотрел на меня, вроде как ждал, а ведь не было его, когда я заходила во двор. Глазел, выжидающе, своими бесцветными глазами, а я несмотря на первый, от неожиданности, испуг ехала прямо на него. Голубь медленно и удивленно попятился, развернулся на своих розово-сиреневых лапках, взлетел обратно в арку и оказался прямо на уровне моей головы. Я еду, а он летит прямо передо мной, в центре арки, в полутора метрах от лица, и получается, что я не гоню, не преследую его, а следую за ним, ведущим, бело-палевым. Когда я выскочила не улицу, он исчез. Теперь мне почему-то думается, что это был не он, а она, женщина, молодая голубица. Зачем она меня ждала, что хотела сказать, почему была вся такая розово-рыже- дымчатая?

Ширина улицы заставила меня на секунду забыть о странной птице и сосредоточится на вписании в непроспавшийся поворот проезжей части и поребрика. Зачем только я в этот момент бросила взгляд на землю? На сером асфальте лежала черная кость, игральный кубик. И он был именно черным. Белыми жесткими точками впилась в меня с него пятерка. Почему пятерка, случайно ли это число? Из всех шести граней именно пятерка. Почему не единица, шестерка, тройка или четверка, смотрящие сейчас гранями по сторонам? Почему не двойка, касающаяся в этот момент собою асфальта? Бросил ли кто-то кубик из окна общежития для иностранцев, расположенном прямо напротив нашего дома, там, где живут африканцы, расшаркивающие от двери общежития и обратно в своих длинных полосатых желтых и оранжевых костюмах. Из Африки ли эта кость или куплена в ближайшем дешевом магазинчике? Решала ли она судьбу денег и игроков, бросали ли на нее свой цепкий взор неизвествные предсказатели или была она лишь забавой коричневокожих кудрявых детишек? Как она оказалась на дороге, да еще и на проезжей части так рано, когда утро еще так прохладно и недружелюбно, а день не хочет ничего ни предвещать, ни обещать? С замершим сердцем и холодным камнем в районе солнечного сплетения я продолжила свой велосипедный путь в сторону вокзала.

Третий знак настиг меня на работе. При ежеутреннем просмотре новостей эта статья, которой автор-журналист, наверняка, не посвятил и пятнадцати минут, сразу бросилась мне в глаза своей беззастенчивой нагой лаконичностью. Пара абзацев и цифры от одного до десяти; под цифрой пять – «Шум и ярость» Фолкнера! Пятое место в списке значимых книг всех времен и народов! Список был серьезный, тяжелый, верить ему было можно, приходилось. Со всеми остальными местами и отсутствием в списке Достоевского еще можно было бы поспорить, но Фолкнер, именно Фолкнер, и именно «Шум и ярость» – на пятом месте! Тут же у меня в ушах замычала, заныла и зашумела тоска Бенджи, нахлынула и стала шурша и бурля неотвратимо заполнять мою голову, как вода сосуд. Бенджи заметался, забегал из угла в угол, пытаясь сорваться с ошейника мира вокруг него. Кэдди! Кэдди! Заныл, заплакал, застонал, слепо стал тянуть прочь, в непонятное, расплывчатое, темное и жуткое. Пятое, пятое место! Мурашки пробежали у меня по коже.

Палевая голубица, черная кость с пятеркой и Бенджи на пятом месте. Что же будет? Знаки настигли меня.

Всякое разное прошлое лезет в разрезы глаз, подкатывает и подпихивает в тупик хаотичного бордового смущения. Зачем? Зачем заглядывать в его схорон, в синюю пещеру, темнеющую в глубине до черного? Знаешь же, что оно сразу полезет, не позволит просто коснуться себя взглядом и отвернуться, станет тащиться, жалобно заглядывать в зрачки, задирать лапку, трогать, а потом вспрыгнет на колени, плюхнется, обовьет шею, плечи, размягчит щеки, затеплит уши, запустит в волосы, прижмется, прилепится, присосется иудиным поцелуем, вопьется – и станешь меланхоличным, слабым, неловким, жалким, станешь метаться, говорить, что вовсе не этого, а просто так, просто случайно, без задней мысли. Поздно. Оно тут – оно горячит и ультрамарин, во рту, глазах, ушах, в пальцах, груди, никуда не деться. Теперь иди гулять, подставляйся ветру, срочно звони, да хоть кому, говори о пустяках, только чтобы о настоящем, отливай ледяной водой. А потом, проходя мимо сине-гуттаперчевой пещеры не смотри, ни мельком, никак, отвернись и не оборачивайся.

А я вот тут "Героя нашего времени" читаю, главу "Княжна Мери". У Печорина тут любовница была, не Мера, а другая, Вера. Так он к ней одним чудесным вечером пришел в десятом часу, а ушел "около двух часов пополуночи, причем не через дверь, а "связав две шали, спустился с верхнего балкона на нижний, придерживаясь за колонну".

Вот я это когда классе в девятом-десятом читала, интересно, о чем я думала? Да и все мы о чем думали? Мы все по возрасту маленькие были, младше параллельного класса, потому что мы были «экспериментальными». Представления о сексе не было никакого, точнее было, но довольно абстрактное. Точно не было представлений о страстных, физического свойства, влечениях. Вот что я тогда предполагала на этом месте романа, что он у нее чай с пряниками пил или кофий с сушками?

Жалко, что больше не узнать.
А вы, сверстники, тогда о чем думали?